Я с поезда как сошёл, меня и озарило. Там проводница такая была игривая, что я аж кулак закусил, а потом в стакан из-под чаю себе самсамыча плеснул, выкряхтел, обручальным кольцом занюхал и в окно уставился. И так и ехамши до города, а там на перроне меня и стукнуло - это ж я уже сколько прожил, а девки молодые мне глазки строют!

Я не то, чтобы многое повидал - подмечал много. А подмечать было, что. Люди - они ж предсказуемые до ужаса, куда ни кинь - одни шекспировские страсти, а Шекспир этот помер уж как четыре сотни годов. А люди всё его пьесы в жизни ставят, словно ничего своего придумать не могут. Пару месяцев назад Ростик - это женина родня из-под Самары - рассказывал, как у них в соседнем посёлке драма произошла - дочурка местного бывшего бандюги по недосмотру оказалась в одной койке с сыном крутого фирмача, что все магазины в округе продоволил. А у этих двух вражда ещё чуть ли не с бровастого.

Бандюга - он по пацанской мечте всё вскопал - поначалу подворовывал семейным подрядом на местной туристической базе, потом тамошнего директора в долю взяли, а там уж закрутилось так, что в один прекрасный день все они с приличным подкреплением в виде пары дюжин крепких самарских ребят оказались в самой столице - на заветной скамейке, с массой поводов для хвастовства - от хищений до убийств по предварительному. Всю эту бригадную романтику с девками, долларами и Хеннесями я, с вашего позволения, пропущу, чтоб не думали, что оно того стоит. Потому как сели все и надолго. Надольше всех по иронии судьбы - бывший директор турбазы. А бандюга наш, своё отсидевши, вышел, вскрыл кубышку, до суда заначенную, и уехал на малую родину. Там как-то губернатор проезжал, его кортеж как раз заправлялся недалеко от бандюжьего поместья, так губернатор попросил там притормозить, прищурился на четырёхэтажный коттедж и со вздохом так:

- ..ч тут что ли живёт?

Тоже, видно, знакомы.

А фирмач шёл другими тропками - он партийной линии в молодости держался, дядька его председателем был местным. Вот тогда-то с бандюгой они и поцапались в первый раз. Фирмач как-то через родню стал таскать из загранки профессиональный спортинвентарь. Советско-китайской промышленности такие вещи как дизайн и эргономика до пизды были, ежели речь касалась обычного народа, поэтому полимерные диковинки ярких расцветок очень уж пришлись по нраву всем обеспеченным отдыхающим. И только у нашего фирмача кооператив его разогнался, как директор турфирмы и послал его наотмашь. Пригрелся фирмач у дяди, который тогда уже крутился в самарской торговле, но обиду затаил, и однажды в руки ему попала козырнейшая бумаженция, по которой, собственно, бандюгу и закрыли. И пока тот сидел, фирмач наш вовсю кутил, ввысь поднимался, в областном министерстве ему уже пост пророчили, но не угадал что-то с политикой, и задвинули его так, что он из центра снова в посёлок перебрался. Не знаю уж, как ему там что компенсовали, но по приезду он открыл в посёлке два лабаза, а чужие то скупил, то разорил.

Бандюга с фирмачом за столом вместе не сиживали, дел одних не делали и всячески друг другу гадили. Но так гадили - без выжженной земли. У бандюги свой подряд был - охота. Его бывшие пацаны по мере отсидки все к нему перебирались - уж они-то все тропки вокруг посёлка знали. Так бывшая турбаза стала серьёзный доход давать, говорят, даже министры в те охотничьи угодья ездили, но чего только ни говорят. И так бы они и померли, на одном поле не посрамши, если б в один прекрасный день не свели их в местной ресторации отпрыски и не заявили о намерении жениться.

Ничему их, тупых детей, история в Вероне не научила.

Фирмач трясущимися руками себе из фляжки в стакан для салфеток льёт, бандюга руками ворот хватает - то свой, то пацана фирмачьего, - детишки глазами хлопают, пацаны все настороженно притихли. Выписанный чуть позже из города трупорез из бывших братковских сказал, что не выдержало бандюжье сердце - итак чифирём протыркано всё было, а тут от такой спектакь - забултыхалось, сжалось болезненно и ку-ку. И сползая уже в кресло, тот успел прохрипеть:

- Валите это сучье племя.

А кто первый пальбу начал - тут история умалчивает. Что бандюжьи пацаны, что нукеры фирмача на допросах только сумрачно отмалчивались, девка сказать ничего не могла - только последние слова папаши запомнила, а потом грохот, кровища, столы хлипкие в щепки разлетались. Кончилась вражда, короче. Окончательно.

Фирмача с сыном в один день хоронили, бандюгана в другой - очень уж боялись, что кореша убиенных меж собой поцапаются. А вышло обратное - некоторые недовольными остались, что лишний день пришлось провести на этом отшибе цивилизации. Ленка-буфетчица говорила потом, что десятка с полтора насчитала городских, что на обоих поминках были, так что все повязаны, конечно, все.

А девка мальца родила через полгода. Такой, вот Шекспир.

Я это к чему - я историй-то много знаю. И тогда на перроне, раскуривая родопину, я вдруг увидел эти тысячи персонажей, эти лица, что одни и те же роли играют из раза в раз. Вспомнил Мишку Кургузого со старого двора, что мамке своей так и не простил, когда она за брата отца вышла, Палпалыча, что на балалайке мог Рахманинова изобразить, а умер в шалмане каком-то у вокзала, Диану - минетчицу нашу институтскую - она с двумя прицепами за полицая потом выскочила, попала под раздачу какую-то в конце девяностых и живёт сейчас то ли в Польше, то ли в Чехии - в дурке - пятый год. И все они нескончаемой вереницей мчат по рельсам где-то параллельно моей жизни, где-то лишь на время сливаясь, а о ком-то я уже давно ничего не слыхал. И сменяются как лошади на карусельке - караковые, саврасые, буланые... И вот он - я стою, а вот передо мной последней эта дурочка-проводница перед глазами, которая раньше на маршруте Владик-Москва работала и уехала однажды, психанув, в рейс, не рассчитала, и опоздала в результате в абортарий. А лучше б успела, потому как жених оказался не из терпеливых и ждать по месяцу девку ему было не ура. И мается теперь, дура. Ей бы поступить куда, жизнь делать, а она мужикам взрослым глазки строит в плацкарте. Надеется, значит, на что-то.

И все эти лица, ртами своими одновременно говорить начинают, а замолкает кто, только когда я о нём вспоминаю. Значит, бессмертия хотят, в памяти человеческой остаться. И заткнутся, наконец, умолкнут и перестанут донимать тогда. А то ж в жизни их не услышит никто, а тут глядишь - докричатся, услышатся, запомнятся.

Бессмертие - оно ж каждому своё. Кесарю - кесарево, а бандюге - бандюжье.